“Философия Ницше в свете нашего опыта”. Так в 1947 году назвал Томас Манн одну из лучших своих критических работ, посвященных мыслителю, оказавшему на него самого, пожалуй, наиболее глубокое воздействие. Ницше – вместе с Гете, Фихте, Вагнером – при Гитлере был записан в число предтеч фашистской идеологии. В действительности же из корпуса его наследия – как мы теперь знаем, сильно искаженного – извлекались нужные идеи “сверхчеловека”, права сильного, расового антагонизма и другие, о чем пишет и А. Воин. Ницше, действительно, скорее всего в ужасе отвернулся бы от “последователей”, носивших “Заратустру” в походных ранцах, – подобно тому, как отвернулся от нацистов Шпенглер. Исторический Ницше действительно был едва ли не юдофилом и последовательным противником Бисмарка, выступал против поклонников величия германского рейха. Это было настолько известно, что и самим нацистам пришлось особо оговаривать весьма избирательное отношение к наследию Ницше. (Перипетии творчества и посмертной судьбы Нише подробнее изложены во вступительной статье К. Свасьяна к последнему русскому двухтомнику сочинений немецкого философа.)

Следует указать, что мы, в отличие от А. Воина, исходим в нашем анализе из личности самого Ницше, а не только его маски-протагониста Заратустры. Автор всегда живей, сложнее и, наконец, “историчнее” сколь угодно блестящего и неуловимого персонажа. Это следует учесть, дабы не дать увлечь себя риторикой Заратустры – чтоб не стать в конечном счете одним из персонажей мира (театра?) Ницше. Всерьез следует принимать не столько аргументы Заратустры – и спорить с ним, – сколько, пожалуй, систему отсылок и “ускользаний” самого Ницше. Едва ли при таком рассмотрении появится надобность в сомнительной, на наш взгляд, аргументации против мыслей Заратустры от имени “здорового искусства”, будь это Толстой и Бах или Солженицын и Вивальди. Бездумно используя ницшевские метафоры, вроде “жизни”, “здоровья”, “полноты сил” и т. д., мы рискуем быть вовлеченными в игру по чужим правилам.

А. Воин уходит от привычного “реабилитационного” (как, например, у Свасьяна) противопоставления гениального художника и мыслителя – фашистскому “пророку”, сведенному к пропагандистскому цитатнику. Всякой философской и политической идее последних двух веков приходилось проходить “испытание улицей” – вульгаризацией, опошлением, растворением в банальности, которая – с другой стороны – только и делает эти идеи исторически действенными. Дело не в том, чтобы выставить счет великим идеям: якобинскую гильотину – Руссо и просветителям, ГУЛАГ – автору “Капитала” и пролетарским самоучкам, Освенцим – создателю “Заратустры” или провозвестнику заката Европы. Если же исходить из “позитива” – теоретического и практического, то нельзя не увидеть, что Просвещение обусловило развитие современной науки и цивилизации, марксизм заложил основы всей новейшей методологии социального познания и социальной эмансипации развитых западных обществ, восходящая к Ницше культурно-критическая традиция – включая весьма чтящих его постмодернистов – стала основой философского самопознания современности и… Вот тут ряд обрывается. У Ницше (если угодно – Заратустры) нет социального “позитива”, даже как утопического проекта. Гётевский – точнее, фаустовский – “народ свободный на земле свободной” у Ницше, как верно заметил Томас Манн, слабо отличим от “нового порядка”, каким он, по крайней мере, виделся его создателям. Эти лемуры на досуге были не прочь перечитать сочинения доктора-остроумца...

Эпоху, когда были написаны эти последние строчки, уже можно считать прошедшей, но она еще не стала совсем “остывшей” историей, как Ницше – всего лишь темой многочисленных статей и диссертаций. Это прошлое еще с нами.